Жизнь может быть понята только назад,
но жить ее нужно вперед.
Сёрен Кьеркегор
Глава 1. Тайны трех берегов
Говорят, что фамилия — это не просто запись в пожелтевшем документе, а «родовой код», полученный нами в наследство. Это невидимый компас, который направляет нас сквозь время.
В моей судьбе, как три притока одной великой реки, переплелись три мощных потока: волевая и любящая настойчивость Агапитовых, свободная и широкая натура Волжениных и стремительный полет Чайки.
Если смотреть на это через призму мудрости предков, становится ясно: ни одно имя не пришло в мою жизнь случайно.
Мое девичество прошло под знаком фамилии Агапитова. Вслушайтесь в её звучание. В нем нет резкости, только глубокий, мягкий свет. Это имя — календарное, крестильное, идущее от греческого agapētos, что означает «возлюбленная». Но это не та поверхностная привязанность, о которой пишут в светских романах.
Это Агапэ — высшая, жертвенная, духовная любовь. Быть Агапитовой — значит владеть древним искусством «безмездного дарения». Как мой небесный покровитель, врач-бессребреник Агапит Печерский, помогал людям, не требуя платы, так и в нашем роду заложено семя безусловного бескорыстия.
Тот факт, что в семьях на -ов от полных имен обычно воспитывалось уважение к главе рода и духовному достоинству, наложил свой отпечаток: «Любимые» в сибирской деревне всегда были символом крепкого дома.
Не зря сегодня в моей жизни щедрость осознанно стоит на первом месте — это прорастание миссии моего рода. Когда я отдаю время и знания другим, я поливаю корни, уходящие вглубь веков.
Второй корень — Волженины. Мама принесла в нашу семью фамилию, которая пахнет речным ветром и бесконечным горизонтом. Это «географическая» печать, память о великом переселении XVIII–XIX веков.
Наши предки оставили обжитые сады Поволжья — Самарской или Симбирской губерний, — чтобы приручить суровый и величественный Алтай. На новых землях их звали просто по месту исхода: «Те, что с Волги. Волженины».
В этой фамилии скрыта невероятная адаптивность. Представьте, сколько мужества нужно было иметь первопроходцам, чтобы сменить пологие берега на алтайские предгорья. Это ген смелости, живущий во мне как «волжская волна» — способность начинать с нуля, сохраняя внутреннюю глубину и спокойствие великой реки.
Третий берег моей жизни — фамилия мужа, Чайка. В её истории сплелись сразу три удивительных смысла. Первый — «птичий»: свободная чайка, оберег подвижности и чистоты. Второй — казачий: «чайками» называли быстроходные лодки, на которых предки мужа пересекали моря, защищая свою землю.
Но есть и третий, самый сокровенный и душевный вариант происхождения, уходящий корнями в древнерусское слово «чаять», то есть ждать, надеяться, уповать. В старину ребенка, появления которого долго и страстно ждали, называли «Чаян» или «Чайка» (уменьшительно — «Чаечка»).
В словаре Даля и этнографических заметках подтверждается: «чаяный» — это долгожданный, желанный. Таких детей кликали ласково, как главную радость в доме. Это придает фамилии Чайка особую энергию — энергию любви, которую вымолили у неба.
Принимая фамилию мужа, я не просто сменила подпись. Я вошла в систему, где ценятся полет мысли и умение управлять своей «лодкой» в бурном море жизни.
Быть Чайкой — значит видеть горизонт шире других. Это вечное напоминание: любая цель достигается легче, если ты помогаешь другим «переплыть» их трудности.
Я бесконечно благодарна своему роду за этот сложный и прекрасный сплав. От отца-Агапитова я унаследовала железную волю и способность к жертвенной любви, а от мамы-Волжениной — удивительную легкость и простоту в общении. Эти дары помогают мне сегодня беречь свою семью, быть её надежной опорой и верить в то, что наш полет, начатый много веков назад, продолжается в детях и внуках.
Глава 2. Дом на улице Калинина
Мои истоки неразрывно связаны с Куйбышевом, городом, который в годы моего рождения напоминал живой, пульсирующий организм. Наше родовое гнездо на улице Калинина стояло в самом сердце улицы, храня в себе уют старого уклада.
Сегодня на этом месте высится общежитие педагогического колледжа, и городские ритмы безжалостно стерли следы нашего двора, но в моей памяти планировка того дома осталась четким, несмываемым чертежом.
История этого дома была соткана из родственной верности: его купила для семьи моего отца его старшая сестра Зинаида. Родители долго и честно выплачивали ей долг, и в этом акте была своя тихая правда того времени.
Наш дом всегда был полон людей. Пока трое сыновей тети Зинаиды учились, они жили у нас. И мама, со своей бесконечной жертвенностью, ухаживала за ними как за родными, как ухаживала и за бабушкой, матерью моего отца.
Быт наш был простым, но ясным, как окна, смотревшие на мир. Кухонное окно выходило во двор, два окна большой комнаты приветливо глядели в палисадник, а спальня выходила окнами в огород.
Там, в тишине спальни, стояли две наши с сестрой кровати. Моим любимым убежищем был мир книг. Я могла часами читать, забыв обо всем, пока за окном тихо жил своей жизнью наш огород.
Именно в этих стенах, среди ароматов земли и старых страниц, ковалась та железная воля Агапитовых и легкость Волжениных, ставшая моим фундаментом.
Великий перелом в нашей семейной географии случился в 1968 году, когда мне исполнилось восемь лет и я перешла во второй класс.
Это было время, когда Куйбышев преображался на глазах: строительство в городе «шло хорошо», и над пустырями, словно фантастические исполины, вырастали многоэтажки 10-го квартала.
Весь город пах свежим бетоном, глиной и надеждой. Старый дом на Калинина уступил место новой эпохе. Нашей семье дали благоустроенную двухкомнатную квартиру в новостройке, и радости моей не было предела.
Тот год казался мне дверью в космос, ведь и мир вокруг совершал невероятные прыжки. Пока мы осваивали магию горячей воды и центрального отопления, «Аполлон-8» впервые в истории облетел Луну, на экранах расцветала улыбка героев «Бриллиантовой руки», а по вечерам программа «Время» приносила новости о том, как человечество покоряет новые горизонты.
Для меня, восьмилетней девочки, переезд в новую квартиру стал личным «космическим триумфом». Этот опыт научил меня главному: перемены — это всегда рост. Оставляя старые стены, мы не теряем прошлое, а бережно переносим его тепло в будущее.
Та радость 1968 года и вид растущих многоэтажек стали моим внутренним компасом. Жизнь — это постоянное строительство, и сегодня я знаю: мы сами выбираем, насколько светлым и просторным будет наш новый день.
Глава 3. Хлеб насущный и магия кадра
Эта глава о труде моих родителей — это летопись о крепких руках и честных сердцах. Профессиональный путь мамы и папы не был погоней за чинами, но в нем скрывалось нечто большее: достоинство, верность своему делу и почти магическое умение согревать мир вокруг.
Трудовая закалка мамы началась на рассвете её жизни, когда маленькой девочкой она помогала родителям в поле, а позже, в суровые годы войны, была мобилизована на трудовой фронт.
Овощная база, молокозавод и, наконец, хлебокомбинат, ставший её последним причалом перед пенсией, — каждый этап был пропитан истинным служением.
Я до сих пор храню в памяти те живые картины: мама, подобно хозяйке огненной стихии, ловко выбивает своими сильными руками горячие буханки из формочек, только что освобожденных из печного плена.
Она доверяла мне, маленькой помощнице, встать в конце транспортной ленты. Там я принимала дышащие живым теплом булки и бережно укладывала их на поддоны в высокие тележки, утопая в густом, обволакивающем аромате свежего хлеба и маковых рулетов.
Мне нравилось ходить к маме на работу. Мамина работа была для меня территорией безусловного принятия. Если в домашних стенах, среди бесконечных забот, мама могла повысить на меня голос или строго отчитать за проступок, то в цехах хлебокомбината всё менялось. Там, среди аромата выпечки и гула печей, я чувствовала от неё только бесконечную заботу и ласку. Работа словно смывала повседневную строгость, оставляя лишь чистое тепло её сердца.
Уважение к маме на работе от руководства и коллег было безграничным. О маме не раз писали в газетах, а в день прощания с коллективом ей вручили настенный ковер — символ достатка и редкого признания в те годы.
От мамы я унаследовала этот неистовый трудоголизм, способность работать упорно и много, порой, совершенно не считаясь с отдыхом. Как и она когда-то, я добровольно взвалила на свои плечи ответственность за финансовую обеспеченность семьи, превратив труд в личную миссию.
Но была в нашей семье и другая энергия — легкая, предприимчивая, идущая от отца. В молодости папа обладал живой деловой жилой. Правда, в 1950-е годы в СССР частное предпринимательство было запрещено, и тех, кто занимался торговлей, называли суровым словом «спекулянты». Папу это не останавливало — в нем жила неистребимая деловая жилка.
Именно благодаря его «бизнесу» по продаже обуви родители и познакомились. Мама пришла на базар в Рубцовске, куда она была мобилизована, в поисках обновки, ещё не зная, что этот поход определит всю её дальнейшую жизнь.
Среди базарной суеты она встретила папу. Он зазывал покупателей бойкой, врезающейся в память присказкой: «Покупайте сапожки! Сапожки не давят ножки!». В этом простом торговом лозунге и весёлом азарте мама разглядела нечто большее, чем просто удачную покупку. Так папа встретил свою судьбу.
И хотя отец не стремился к высоким должностям, работая кочегаром или сторожем, он обладал талантом превращать обыденность в сказку.
Помню, когда он заступал на смену в кинопрокат, вечер превращался в приключение. Папа забирал меня с собой и, договорившись с киномехаником, устраивал нам с подружками частные сеансы.
В пустом зале мы завороженно смотрели разные фильмы. «Замороженного» вспоминаю до сих пор. В этом была высшая щедрость его натуры.
Сегодня я ясно вижу, как во мне проросли эти разные семена: мамина железная дисциплина и папино умение договариваться с миром, создавая из ничего моменты искреннего счастья.
Глава 4. Лики бабушек: Между строгостью и пророчеством
Память о предках порой соткана не из личных встреч, а из тихих семейных преданий, которые, словно старые письма, мы перечитываем всю жизнь.
Свою бабушку по материнской линии, Ефросинью Никитичну Волженину, я почти не сохранила в памяти — лишь смутные образы поездок в деревню на Алтае.
Зато в моей душе живет фигура деда Феофана: очень высокого, бесконечно доброго человека с тросточкой, который любил греться на солнышке, сидя на завалинке. Он был воплощением того самого спокойствия, которое дарит родная земля.
Мама часто вспоминала свою бабушку, прабабушку для меня, с которой у неё была связь удивительной чистоты. В этой истории живет пронзительный символ красивый цветастый платок, который бабушка обещала оставить «Танечке», когда уйдет в иной мир.
Мама не могла без слез вспоминать тот день: узнав о смерти близкого человека, она, еще совсем маленькая, по-детски обрадовалась и побежала за этим платком. Накинув его на плечи, она сияла от счастья, обладая заветной вещью, и лишь мгновение спустя на неё обрушилось горькое осознание невосполнимой потери. В этом платке — вся жизнь: радость обладания и жгучая боль расставания, переплетенные в одном узоре.
Моя же бабушка Ефросинья была женщиной строгой и решительной, какой и полагалось быть в те суровые времена.
В годы войны, когда над семьей нависла угроза мобилизации старшей дочери, бабушка приняла тяжелое, почти библейское решение. Она пошла в Райком и попросила забрать на трудовой фронт младшую Таньку — мою маму. Логика выживания была беспощадна: Катька уже кормила семью, а младшая была «бесполезной».
Слушая это, я всегда чувствовала укол обиды за маму, но со временем поняла: это была страшная правда войны, где любовь порой принимала облик жестокой необходимости.
Не менее строгой оказалась и бабушка по папиной линии. Она так и не приняла маму, до конца дней попрекая отца за то, что он женился на «чернушке». Было ли это эхо сословных различий или просто холодность сердца — теперь не узнать.
Эта нелюбовь тенью ложилась на детство моей старшей сестры Люды. Она до сих пор помнит те горькие мгновения: как бабушка заботливо собирала на прогулку внуков от другой дочери, а её словно не замечала, оставляя неодетой. Маленькая Люда заливалась слезами и отчаянно теребила мамин подол, умоляя одеть её на улицу и отпустить вслед за бабушкой, не понимая, почему для неё двери в этот общий круг тепла оказались закрыты.
Но среди этой строгости живет и светлое семейное предание. Рассказывают, что когда бабушка всё же водилась с маленькой Людой, она ставила её на подоконник и, ласково приговаривая, называла другим именем: «Наташенька, ты моя». Словно сквозь стекло времени она видела мой приход в этот мир, предсказывая рождение еще одной девочки, которой суждено было стать Наташей.
В этом странном, почти мистическом моменте соединились мои бабушки — суровые, закаленные нуждой, но всё же передавшие нам ту искру жизни, которая согревает наш род и сегодня.
История моих бабушек — это не сказка о доброте, а честный рассказ о силе духа. У бабушки Ефросиньи я учусь принимать невыносимо трудные решения ради спасения целого. А в пророческих словах папиной мамы вижу невидимую нить, которая связала меня с семьей еще до моего рождения.
Эти женщины были камнями, из которых сложен фундамент моей жизни: иногда холодными, иногда шершавыми, но невероятно прочными.
Глава 5. Татьяна: Сердце, черпавшее силу в служении
Моя мама, Татьяна Феофановна Агапитова (в девичестве Волженина), родилась 8 января 2024 года в селе Ново-Алейка, Третьяковской района, Алтайского края.
Была она человеком редкой доброты, чья судьба была соткана из испытаний и дефицита той самой любви, которую она так щедро дарила другим. Её жизнь — это история о том, как вопреки всему сохранить свет в душе.
Росла она в многодетной семье — семеро детей. Были у мамы три сестры: Екатерина, Ольга и Дарья и трое братьев: Илья, Пётр и Алексей.
Первое испытание для мамы возникло в родной семье. Когда в 1941 году шла трудовая мобилизация, моя бабушка приняла страшное решение: вместо старшей Катьки, которая уже кормила семью, попросила мобилизовать семнадцатилетнюю Таньку.
Так наивная деревенская девчонка оказалась в Рубцовске. Тот первый гудок паровоза на перроне, от которого она упала на колени, решив, что «небушко упало», стал для неё символом крушения прежнего мира.
После войны испытания не закончились. Когда мама вышла замуж и переехала на родину мужа в Сибирь, её ждал холодный прием. Свекровь не приняла невестку, пренебрежительно назвав её «чернушкой».
В Сибири того времени прозвище «чернушка» часто использовали по отношению к переселенцам с Алтая. Это было связано не только с темным цветом кожи от постоянной работы на солнце, но и с определенным социальным клеймом «чужаков», приехавших из более бедных районов.
Дома покоя тоже не было: муж стал для неё настоящим домашним тираном. Мама жила в атмосфере строгости, несправедливости и периодических побоев, но удивительно — она не ожесточилась.
Мама была основным добытчиком в семье, работая на молокозаводе и хлебокомбинате. Её ответственность за дом была абсолютной. Все лежало на её плечах — зарабатывание денег, ведение хозяйства и воспитание детей.
Ко мне она была строга, порой, наказывала, но это была её форма защиты меня от сурового мира. Я очень боялась маму и старалась её не огорчать.
Мама рано уходила на работу, но неизменно перед выходом поднимала меня и заплетала косички, чтобы в школе я была опрятным ребенком. Мне потом приходилось спать в тревоге, чтобы не растрепать заплетенные волосы.
Зато на внуков мамина любовь выплеснулась без остатка: она сидела ночами у колыбели моей дочери, которая неспокойно спала. Водилась с сыном, пока я уезжала на учебные сессии.
Всегда мама отдавала детям последние лакомые кусочки. И нянчилась с правнуком, даже когда сломанная шейка бедра приковала её к костылям.
Мама ушла в 2006 году в возрасте 82 лет. Перед смертью ей казалось, что на её кровати спит младенец — её душа до последнего мгновения была настроена на волну оберегания жизни.
Она всего несколько часов не дождалась меня из командировки из Москвы, где мне вручали медаль “Женщина — директор года”. А перед этим мне снился сон об умершей золотой рыбке — моей «золотой» мамочке.
Моё осознание
История мамы научила меня, что любовь — это не то, что мы получаем, а то, что мы отдаем. Она переплавила обиду на свою мать, холод свекрови и тиранию мужа в чистое золото заботы.
Я приняла от неё эту эстафету ответственности за родных. Мама показала мне на своём жизненном опыте: даже если тебе «недодали» тепла в начале пути, ты можешь сама стать солнцем для своего рода.
Главы 6. Папина ветвь: Лёнька Шухер и его скрытая нежность
Папину ветвь нашего древа вел мой папа Агапитов Леонид Александрович — именно папа, а не отец, так тепло и просто я звала его всю жизнь.
Его судьба была соткана из парадоксов, крутых поворотов и тайн, начавшихся с самого рождения. Папа родился, возможно, в 1915 году в селе Таган Чановского района Новосибирской области.
Точной даты своего появления на свет он не знал, она затерялась в водовороте тех лет, и никто в семье её не помнил. Сам он по внутренним ощущениям определял её как середину лета, июль, хотя в паспорте стояло совсем другое время.
Его детство было суровым — папа вспоминал, что отец заставлял его, маленького, очень тяжело работать. Наверное, поэтому юность его вышла неспокойной: он не получил профессии, не учился и на всю жизнь сохранил нелюбовь к тяжелому, монотонному труду.
В молодые годы он крутился как мог — занимался стихийной торговлей, продавал на рынке сапоги. В те годы такая частная продажа государством совершенно не поощрялась, жестко наказывалась и официально именовалась спекуляцией, но для молодого папы это был способ выжить и заявить о своей независимости.
Позже, сколько я его помню, он уже трудился на простых советских должностях — то грузчиком, то кочегаром, то сторожем.
Папа рос не один, у него были три сестры — Зинаида, Софья и Шура, а также родной брат. О брате папа никогда не говорил по имени и вообще вспоминал о нём крайне редко — это была какая-то своя, обособленная веточка нашего древа.
Зато со всеми своими сёстрами папа крепко держал связь до самого конца своей жизни и очень часто с ними встречался.
Особое, судьбоносное место в нашей жизни заняла старшая сестра, Зинаида Александровна Скавронская/Агапитова, уехавшая в Туапсе. Именно она купила для папы дом, но эта помощь не была бескорыстным подарком.
Тётя Зина поставила жесткое условие: её трое сыновей будут жить в этом доме, пока учатся. И весь этот огромный бытовой и душевный груз лег на плечи моей мамы — она ухаживала за племянниками, кормила их, воспитывала и тянула на себе.
Папа выплачивал долг за этот дом долгие годы — и не только деньгами, но и колоссальной ответственностью за проживание и учебу троих родственников.
Но если с тётей Зиной отношения были деловыми, то истинной, бескорыстной материнской заботой папу окружала его средняя сестра — тётя Соня (Софья Александровна Микушина/Агапитова). Она была его настоящим ангелом-хранителем: всегда поддерживала, бесконечно помогала и была рядом в любые, самые горькие моменты жизни.
Характер у папы был взрывной, кипучий, в молодости он нередко любил подраться. Но при этом он всегда оставался на удивительном позитиве, был веселым, азартным и бодрым.
Папа сыпал колоритными поговорками, называя себя то «Лёнька Шухер», то «Лёнька решительный», а его коронные фразочки «ясное море» и «священный Байкал» до сих пор звучат в моей памяти. У него всегда было много друзей — они бесконечно ходили к нему, а он к ним, что меня в детстве, признаться, очень тяготило.
Дома папа был диктатором чистоты. Он фанатично любил порядок, требовал от мамы, чтобы все поверхности блестели, а одежда была аккуратной. Папа обожал воздух — он постоянно всё проветривал, настежь открывал окна, двери и даже платяные шкафы.
При всех своих вредных привычках, которые он мог себе позволить, папа тянулся к знаниям — много читал и очень любил глубокое общение.
Жизнь его и мамы не была счастливой — он её не любил, часто бил, и за это ни моя старшая сестра Люда, ни я в детстве его не принимали.
Папа страстно, до боли хотел сына и даже заранее придумал для него имя — Яшка. Но судьба подарила ему двух дочерей и четверых внуков: Женю и Сашу от Люды, Юлю и Сережу от меня.
И только после его неожиданной смерти в 1992 году, когда его земной путь длиною в 77 лет оборвался, я поняла главное: по сути, я очень любила папу.
Ведь его любовь ко мне была огромной и нескрываемой. Он всегда обо мне заботился, строго наказывал маме: «Чтобы у ребёнка всегда были конфеты и хорошая одежда!». Папа не разрешал мне долго спать, оберегая мое здоровье.
Сначала он безгранично гордился тем, что я росла красивым ребенком, а потом по-настоящему зауважал меня за проявившуюся силу характера и острый ум.
Эта же скрытая нежность накрывала его, когда родились внуки. Пенсия у папы была крошечной, но он нашел свой способ баловать детей. Он никогда не выбрасывал стеклянные бутылки — собирал их, сдавал, а на всю вырученную прибыль закупал горы мороженого и газированных напитков.
Морозилка в его доме всегда была забита доверху. И когда внуки приходили в гости, папа с гордостью и невероятным довольством командовал: «А ну-ка, откройте холодильник, посмотрите, что там!». В этот момент он был по-настоящему счастлив, видя, как дети лакомятся.
Папа ушел из жизни внезапно. В последнее время он жаловался на сильные головные боли, но по-мужски терпел их, в больницу идти отказывался и никаких врачей к себе не подпускал. Бодрый, гордый, азартный — он прошел свою жизнь с высоко поднятой головой до самого последнего дня.
Моё осознание
Разглядывая древо, я вижу, какими сложными дорогами переплетались судьбы моих близких. История нашего семейного дома — это история огромного маминого терпения и папиной неприкаянности. Папа умел держать удар судьбы и держать слово. Мой папа не был идеальным мужем, но за маской «Лёньки Шухера» скрывалось обостренное чувство семейной ответственности. Он оставил нам с сестрой уроки стойкости, гордости и понимания того, что за свое место под солнцем всегда нужно платить честную и порой очень высокую цену.
Глава 7. Моя Няня: Крещенское сердце Людмилки
Моя старшая сестра, Людмила Леонидовна Агапитова в девичестве и Бабенко в замужестве, — это самый душевный, заботливый и чистый человек на земле.
Родилась она 19 января 1956 года, в самый день Крещения Господня в г. Рубцовске Алтайского края. Старые люди говорят, что рожденные в этот праздник наделены особой душевной чистотой, неиссякаемой внутренней силой и удивительным даром сострадания.
В ранние детские годы я звала её исключительно Няней. Но потом мама мягко научила меня звать сестру по имени. С тех пор я стала назвать её Людой, а потом Людмилкой. В этом имени было столько нежности!
Людмилкой её всегда, до самого последнего вздоха, звал любимый муж Владимир, а она его Вовчиком. Они прожили свою совместную жизнь душа в душу, деля пополам все радости и невзгоды.
У самой Людмилки беззаботного детства, по сути, не было. Она росла старшей, и на её хрупкие плечи рано легли совсем не детские заботы. Пока я была маленькой, она самозабвенно заботилась обо мне, помогала маме поддерживать порядок в доме и брала на себя всю возможную домашнюю работу. Ведь маме приходилось несладко — весь тяжелый труд в семье выполняла именно она.
Свою судьбу сестра встретила сразу после совершеннолетия. Её избранником стал Владимир Константинович Бабенко. В то время он по необходимости некоторое время проживал в Куйбышеве, а затем вернулся к себе домой в Днепродзержинск.
Владимир искренне полюбил мою сестру и уговорил её уехать к нему. В молодой семье родился первенец — старший племянник Женя. А когда Женечке еще не исполнилось и года, молодые супруги решились на крутой шаг: вместе с сыном они уехали далеко на восток, в Амурскую область, в город Зея, где в то время находились на заработках родители Владимира.
Вскоре родители мужа вернулись обратно в Днепродзержинск, а сестра с семьей остались жить на дальневосточной земле. Первое время они ютились в маленьком домике временной постройки. Быт во времянке был сложным, но они терпеливо ждали своей очереди на квартиру.
В советские годы эти очереди двигались медленно, заветные квадратные метры распределялись через предприятия, и люди годами ждали ордеров. И когда семье наконец-то дали собственную благоустроенную квартиру в строящемся поселке Светлый, их радости не было предела! Это было настоящее, выстраданное счастье.
В Амурской области у сестры родился второй сын — Саша. Семья росла, пускала корни. От старшего сына Жени у Людмилки появились внуки: пасынок Паша и внучка Карина. А младший сын Саша подарил ей двух прекрасных внучек — Алёнку и Юлю.
Крещенский характер и уроки любви
Всю свою жизнь сестра проработала на лесоперевалке. Профессия у неё была простая, рабочая, хотя за плечами у Людмилы было образование. Она окончила химико-технологическое отделение политехнического техникума и даже успела поработать на химзаводе. Но именно лесоперевалка стала её основным трудовым местом до самой пенсии.
Вся жизнь моей сестры была очень сложной, временами невероятно тяжелой, но она никогда, ни при каких обстоятельствах не унывала. В ней со всей мощью проявился тот самый позитивный характер нашего папы.
Людмилка всегда и обо всех заботилась, всех любила и согревала своим теплом. А как вкусно она готовила! Уходя рано утром на свою тяжелую работу, она умудрялась встать ни свет ни заря и приготовить и первое, и второе, и третье, чтобы её любимая семья всегда была вкусно и сытно накормлена.
После выхода на пенсию сестре пришлось столкнуться с новым, тяжелым испытанием. У её мужа Вовчика, с которым они так дружно шли по жизни, отняли ногу. Последние годы его жизни Людмилка преданно, не жалея сил, ухаживала за ним. Это был огромный, изнурительный труд, но её крещенское сердце вынесли и это.
И сквозь все эти годы, сквозь работу, заботы и семейные трудности, сестра пронесла одну большую, чистую страсть — любовь к книгам. Она всегда очень много читала. Даже будучи уже в пожилом возрасте, когда здоровье частенько подводит, Людмилка неизменно, с тихой радостью ходит в местную библиотеку за новыми книгами.
Моё осознание
Моя сестра Людмилка — это настоящий пример того, как любовь способна преображать даже самый тяжелый быт. То, как нежно звал её муж, и то, как они прожили душа в душу, доказывает: настоящие чувства не боятся ни дальних дорог, ни сибирских морозов, ни жизненных штормов. Родившись в великий праздник, она сама стала для всех нас источником чистой, целебной крещенской воды. Я преклоняюсь перед её терпением, позитивом и любовью ко всем. Бесконечно благодарю судьбу за то, что в моей жизни есть этот душевный и родной человек.
Глава 8. Вкус дома: От пышущей сковороды до семейных традиций
Кухня и зал в нашем доме всегда были местами силы, где любовь обретала вкус, запах и осязаемую форму.
Мама готовила просто, но в этой простоте скрывалась высшая правда жизни. Её красные от свеклы борщи, нежное пюре с котлетами и прозрачный суп были фундаментом нашего мира.
Но отношения с едой у меня с детства были особенными. Помню забавный случай, когда папа решил мне, маленькой, «помочь» и сам перемешал котлету с пюре. Я наотрез отказалась есть это месиво. Мне было важно самой управлять процессом, видеть, как продукты соединяются в моей тарелке. Отец тогда не на шутку рассердился и обиделся, искренне не понимая разницы: «Ты же сама так делаешь!». Но для меня разница была огромной — в этом был мой личный ритуал.
Моё самое яркое гастрономическое пристрастие тоже родом из детства: я люблю еду «с пылу с жару», когда она ещё сохраняет живое дыхание огня. До сих пор помню, как мама, пока я досматривала утренние сны, уже колдовала у плиты. Её голос звал меня на кухню, и я ела блины или пироги обжигающими, пропитанными золотистым светом. Этот «азарт первого блина» я пронесла сквозь года.
Когда я вошла в семью мужа, моя свекровь — профессиональный повар — часто удивлялась этому нетерпению, не понимая, почему я не могу дождаться, пока напечется вся стопка.
Зато мой сын полностью разделяет эту страсть: он тоже обожает блины именно такими — пышущими жаром, только что со сковороды.
Настоящим сердцем нашего дома был большой круглый стол, который стоял в зале. В праздники мама застилала его белоснежной скатертью, и он превращался в остров торжества и уюта. На нем выставлялись самые разные вкусности: от домашних салатов до пышных пирогов. Чаще всего мама пекла их с сытной начинкой из картофеля и мяса. За этим круглым столом не было углов, как не было и обид — только общая радость и аромат свежей выпечки.
Особым зимним ритуалом была лепка пельменей. Мы садились за стол втроем — мама, старшая сестра и я, — когда за окном сгущались синие сибирские сумерки. В тишине, нарушаемой лишь мерным звуком скалки, рождались сотни ровных пельменей, которые мама выносила в сени на мороз.
Лето в нашей семье неизменно пахло окрошкой на квасе, и эту традицию бережно подхватила моя дочь. Это её любимое блюдо. Удивительно, как в одной семье уживаются разные привычки: моя сестра, например, предпочитает окрошку на воде с уксусом — рецепт, который до сих пор кажется мне загадкой.
Сестра рано вылетела из семейного гнезда, но я навсегда запомнила её оладушки. Она унаследовала мамин дар: вставать в пять утра, чтобы к пробуждению родных дом уже благоухал свежей едой.
Меня же мама оберегала от хозяйственной рутины, мудро приговаривая: «Жизнь всему научит, будет время — освоишь». И она была права.
Моё вхождение в семью мужа открыло новые горизонты. Свекровь, профессиональный повар, познакомила меня с блюдами, названия которых звучали для меня тогда, как музыка: рагу, чахохбили, зразы, бифштекс.
Настоящий интерес к кулинарии проснулся во мне позже, к годам 30. У меня волшебным образом стали получаться и пироги, и блины. А потом современный доступ к рецептам превратили готовку в личное творчество.
Мой муж, выросший на кухне своей матери-повара, оказался на редкость неприхотливым и благодарным. Его поддержка давала мне силы в самые разные времена — и когда я только училась готовить, и в трудные девяностые, когда приходилось проявлять чудеса изобретательности, уговаривая детей есть простую пшёнку на воде.
Сегодня наши столы накрыты иначе: дети склоняются к вегетарианству, а я открываю для себя изысканные сочетания вроде красной рыбы с апельсином и розмарином. Но какими бы сложными ни были рецепты, в основе каждого моего блюда лежит память сердца.
Замешивая тесто или накрывая стол, я невидимыми нитями связываю себя с мамой и сестрой. Белая скатерть на круглом столе в зале остается для меня символом нашего единства, а мамино разрешение «научиться позже» дало мне внутреннюю свободу превращать обычный обед в семейный акт единения.
Ведь еда — это славный способ передачи любви через поколения. Круглый стол в зале был местом, где время замедлялось, а простые пироги с мясом и картошкой становились символом незыблемости нашего мира.
Сегодня, когда я пеку блины «с пылу с жару» для родных или готовлю окрошку на квасе, я понимаю, что передаю своим детям ощущение безопасности. Мы строим свои дома из запахов, вкусов и теплых воспоминаний, которые греют нас всю жизнь.
Глава 9. Первые уроки от Марии Семёновны
Моё ученичество, как и моей старшей сестры, началось в школе №3 города Куйбышева. Начало первого класса в моей памяти неразрывно связано с маминой заботой. Я вижу, как она провожает меня до самой школы в дождливую погоду и старательно моет мои резиновые сапожки. Асфальтированных дорожек до самой школы не было, а грязь в Куйбышеве (бывшем Каинске) бывала знатной.
Возле крыльца стояли большие железные емкости с водой и палки, обмотанные тканью, но мама не пользовалась ими — она мыла мои сапоги прямо руками. В этом простом жесте было столько любви: она оберегала мой комфорт, провожая в школьную жизнь. Мамина помощь у школьного порога навсегда осталась для меня образом безусловной поддержки.
Мою первую учительницу звали Мария Семёновна. Эта полная женщина была воплощением спокойствия и тихой доброты, но в её педагогике была одна особенность, которая тогда казалась мне испытание.
Она никогда не вмешивалась в детские ссоры. Нас словно оставляли один на один со своими характерами, заставляя самих искать выход из конфликтов.
Мария Семёновна неизменно усаживала меня за первую парту с одноклассником Федей Игнатьевым. Отношения у нас, мягко говоря, не ладились, и это соседство было для меня ежедневным уроком терпения.
Учительница словно не замечала нашего противостояние. И я, сидя прямо перед её глазами, училась сосуществовать с тем, кто мне был не по душе. Эта «школа невмешательства» заставила меня рано понять: у каждого человека свой характер, и с этим нужно просто научиться жить.
Самое четкое воспоминание от её уроков — это чистописание. Мария Семеновна учила нас выводить буквы, следить за нажимом, уважать чистоту бумажного листа. В этом процессе было что-то магическое: кончик пера, касающийся бумаги, и рождающаяся под ним тонкая линия. Может быть, именно тогда, вглядываясь в чернильные строчки на первой парте, я впервые почувствовала вкус к слову, который спустя десятилетия привел меня к написанию этой книги.
В первый год учебы я не помню шариковых ручек — только перья и фиолетовые чернила. Непроливайки стояли в углублениях парт, а верным спутником каждой тетради была пористая промокашка для борьбы с кляксами. Мой пенал был деревянным, с уютно шуршащей выдвижной крышкой.
На уроках природоведения Мария Семёновна водила нас на экскурсии: мы собирали листья и завороженно наблюдали за перистыми или кучевыми облаками.
Школьные правила были суровыми: бегать по коридорам на переменах строго запрещалось. Поэтому мы с нетерпением ждали тепла. Как только пригревало солнце, вся жизнь на переменах перемещалась во двор. Там, на асфальте, кипели настоящие сражения в «классики», а через скакалки прыгали до самого звонка на урок.
Моё детство было наполнено дружбой. В разное время рядом были Таня Бочарова, Таня Алешина и Таня Рогова. Имя Таня словно ведет меня по жизни: мама — Таня, подруги детства — Тани, и нынешняя одна из лучших подруг, с которой мы вместе более 30 лет, — тоже Таня.
Но дольше всего в школьные годы моей близкой подругой оставалась Наташа Юлинская. Наши девичьи тайны мы бережно делили до самого замужества.
Первая учительница не всегда становится «второй мамой», иногда её роль — быть мудрым и слегка отстраненным наблюдателем. Мария Семёновна научила меня важным вещам через своё невмешательство: она дала мне понять, что не все люди будут мне нравиться, и не всегда придет взрослый, чтобы разрешить мой спор.
Мария Семёновна осталась в моей памяти как достойный, ровный проводник в мир правил и обязанностей — человек, который научил меня держать осанку перед лицом трудностей и аккуратно выводить свою судьбу на чистовике жизни.
Глава 10. Родная кровь: От полетов над землей до гордости на телеге
Семья — это не только родители, это те, кто идет рядом, чуть впереди или поддерживает за руку, когда ты сам еще не успеваешь за ритмом жизни.
Няня Людмилка: Любовь сквозь расстояния
Моя сестра Людмила старше меня на десять лет. В детстве я долго называла её «Няней» — это имя казалось мне единственно верным, ведь в нём было всё её внимание и забота обо мне.
Когда позже мне сказали, что нужно называть её Людой, я долго не могла привыкнуть. Мне казалось, что, произнося это имя, я обращаюсь к кому-то другому.
Однажды Люда с подружкой взяли меня с собой на вечерний сеанс в кинотеатр на заводе АЗЧ. Фильм мне совсем не нравился, я капризничала, плакала и просилась домой.
Не помню, досмотрели ли мы его, но возвращались уже в глубокой темноте. Сестра очень торопилась, и они с подругой бежали во весь дух, держа меня за руки с двух сторон.
Я не поспевала за их взрослым шагом, поджимала ноги и… буквально летела по воздуху. Это странное ощущение — когда тебе одновременно и смешно, и страшно, а земля проносится где-то далеко внизу — стало одним из самых ярких впечатлений от нашего с сестрой детства.
Наши отношения с Людмилкой всегда были и остаются удивительно тёплыми, несмотря на тысячи километров между нами. Сейчас она живёт далеко на Востоке — четыре дня пути на поезде.
Но расстояние для нас никогда не было преградой: мы ездили друг к другу в гости, а когда я делала первые шаги в замужестве, именно она вместе со своим мужем Вовчиком поддержала меня, приютив в своём доме.
Эта любовь передалась и её сыновьям, моим любимым племянникам — Жене и Саше. С самого детства и до сегодняшней зрелости они питают искренние чувства к своей тетушке и всему нашему семейству.
И сегодня, когда мы созваниваемся, я слышу в голосе сестры столько радости и любви, что кажется, будто нет этих долгих лет и вёрст.
Саша и «кузовные» путешествия
Много времени я проводила со своим двоюродным братом Сашей Микушиным, сыном папиной сестры Софьи. Мы были одногодками, и шалости у нас были общие.
Больше всего мы любили «тайные» поездки на машине Анатолия Сидоренко, мужа Сашиной сестры Ларисы. Когда он приезжал на обед, мы с Сашей, затаив дыхание, прятались в кузов его грузовика.
Анатолий, конечно, всё знал. Он подыгрывал нам: заводил мотор, немного проезжал по дороге, давая нам почувствовать вкус настоящего приключения, а потом останавливался и со смехом высаживал «зайцев».
Деревенский триумф и воздух Алтая
Алтай в моей памяти остался краем ослепительной красоты гор и чистейшего, звенящего воздуха. Там, в гостях у маминой сестры Ольги, моим главным защитником был Сергей Грудинин.
Он всегда ждал моего приезда, усаживал на телегу и с гордостью возил по всей деревне. «Ко мне сестра приехала!» — объявлял он каждому встречному.
Деревенские ребята подтрунивали над моим городским «аканьем». Я же не замечала разницы в говоре, а просто грелась в лучах братской гордости за меня.
Мудрость Ларисы
Уже в зрелом возрасте судьба сблизила меня с двоюродной сестрой Ларисой Яковлевной Сидоренко. Несмотря на разницу в двадцать лет, она стала для меня невероятно близким человеком.
Добрейшей души женщина, она всегда поддерживала меня, была той тихой гаванью, где всегда поймут и утешат.
Прочные нити в ткани судьбы
Глядя назад, понимаю: мне везло на людей. Сестра учила меня летать, брат — пускаться в приключения, а кузены на Алтае — чувствовать себя особенной.
Даже разница в возрасте или говоре не имела значения, когда была эта безусловная готовность — подхватить под руки или объявить всему миру, что ты — «своя».
Эти родственные связи — самые прочные нити в ткани моей судьбы.
Глава 11. Разноцветье имён: Симфония нашего рода
Говорят, в семьях принято из поколения в поколение повторять имена, чтобы удержать уходящее прошлое, продлить чью-то судьбу или обрести защиту предков. Разглядывая свое родословное древо, я с удивлением заметила: за редким исключением, наши имена почти не дублируются.
Каждое новое поколение приносит с собой совершенно новую музыку. Словно род намеренно избегает копирования, даруя каждому рождающемуся ребенку его собственный, неповторимый и чистый путь.
Имена женской линии
Женская линия нашей семьи соткана из имен, в которых звенят и мягкость, и какая-то ветхозаветная, нерушимая сила. Начинается эта река с бабушки Ефросиньи. В её имени слышатся покой и вековая мудрость. Дальше — моя мама Татьяна, чьё имя стало синонимом тихой, жертвенной заботы. Рядом с ней — её сестры, алтайские ветви нашего древа: Екатерина, Ольга и Дарья. По папиной сибирской ветви — его родные сестры — мои тёти: Зинаида, Софья и Александра.
И здесь кроется удивительное переплетение нашего древа. У деда Александра — дочь Александра. Имя перешагнуло через гендерную границу, но не скопировало судьбу, а разделило её. В дедушке Александре оно отзывалось чисто мужской силой и размахом, а в тёте Шуре расцвело женским благородством и удивительной мягкостью. Одно имя на двоих, ставшее для отца и дочери общим оберегом, но у каждого оно звучало на свой собственный лад.
Моё поколение подхватила старшая сестра Людмила, моя дорогая Няня. Вслед за ней назвали и меня — Наталья. И эта женская кровь, не теряя силы, течет дальше, в будущее, через мою дочь Юлию, через внучку Софи.
Даже здесь, на самом молодом разветвлении, род не стал повторяться: папина сестра, тётя Соня, подарила семье классическое, глубокое звучание этого имени — Софья, а моя внучка Софи несет уже совсем иную, легкую и современную его вариацию. Это разные имена, разные характеры, две отдельные судьбы.
В веточках моих племянников женские имена приносят как свежие звуки, так и заветные. У племянника Саши — дочки Алёна и Юлия. Младшая названа в честь моей дочери Юлии, которую Саша любил и ценил. Это имя вернулось в род как драгоценный подарок и символ нежности между кузенами. Свои неповторимые нотки вплетают в общую летопись дочери тёти Шуры — Галина и Светлана, а также дочка племянника Жени — Карина.
Многозвучность мужской линии
Мужская линия держит наш мир не менее крепко и так же многозвучно. По маминой стороне опорой роду были дед Феофан и мамины братья — Илья, Пётр и Алексей. Папину ветвь уверенно вел дед Александр, передав эстафету моему отцу Леониду.
Именно имя деда Александра легло на судьбы некоторых его потомков особым, непростым бременем. Тетя Соня пережила тяжелую потера, она оплакала своего маленького Витеньку, который умер в детстве. По воспоминаниям, это был ангел — такой добрый и ласковый ко всем.
Своего второго сына моя тетя назвала Сашей, именем своего отца. Однако этому мальчику, как и другому Александру в нашем роду, не суждено было дожить до старости. Словно это имя несло в себе слишком тяжелую, обжигающую судьбу. Через годы оно эхом вернулось к моей сестре Людмиле — она назвала своего младшего сына, моего племянника, Александром.
Мужскую силу рода продолжают другие имена. У тёти Шуры — сын Виктор, у моей сестры — старший сын Евгений. У двоюродной сестры Ларисы — Игорь и Андрей.
Особым теплом отзываются в нашем русле имена мальчиков, которые вошли в семью сердцем, расширив её границы: пасынок племянника Жени — Павел, и пасынок моего сына — Константин. Наш род принял их как родных.
Есть в нашей семье имя, которое стало для меня синонимом абсолютного счастья в моем личном, самом близком кругу. Это имя — Сергей. Так зовут моего мужа, человека, с которым мы построили наш мир, и это же имя носит наш сын.
Два Сергея — моя главная опора, два крыла, моё настоящее и моё продолжение. В этом имени для меня сосредоточена вся земная защита. Далее мужская сила нашего древа снова уходит в новые звуки, отзываясь в голосах моих внуков — Вадима и Семёна.
Собственная строчка на чистовике жизни
Мы не просто дублируем прожитые кем-то жизни, мы расширяем границы этого мира. Нас крепко связывает общая память, сибирская и алтайская земля и та безусловная любовь, которая беззвучно течет по капиллярам нашего древа.
Я вижу в неповторении имен великое благословение предков. Наш род словно шепчет каждому из нас на ушко у колыбели: «Ты уникален. Тебе не нужно быть чьей-то тенью. Выводи свою собственную строчку на чистовике жизни». Возникает щемящее чувство абсолютной свободы и огромной ответственности за то, какими смыслами ты наполнишь свое собственное имя.
Однако судьбы Александров научили меня безмерной ценности времени. Они ушли, не дожив до седин, оставив после себя трепетную память и осознание того, как хрупка человеческая жизнь.
И всё-таки, когда наш род бережно повторяет заветные имена — Александр, Сергей и Юлия — он словно расставляет вечные маяки любви, верности и памяти, которые не дают нам потеряться в бурном течении вечной реки.
Глава 12. Магия бумажного листа: От Радищева до «Чайки по имени Джонатан»
В родительском доме книг было немного. Они не теснились на полках до потолка, но те несколько томов, что жили в тумбочке, обладали особой, почти мистической притягательностью. Я не помню маму за чтением, но отец читал глубоко и сосредоточенно. Его неизменным спутником было «Путешествие из Петербурга в Москву» Радищева. Он перечитывал эту книгу снова и снова, и для меня, маленькой девочки, этот серьезный отцовский выбор стал первым уроком: книга — это территория правды и поиска.
Необьяснимый трепет перед книжными стеллажами
Моя собственная тяга к слову проснулась раньше, чем я сложила первые слоги. Еще до школы я буквально рвалась в библиотеку. Не умея читать, я испытывала необъяснимый трепет, просто замирая между книжных стеллажей.
Я вдыхала этот ни с чем не сравнимый аромат типографской краски и старой бумаги, который до сих пор считаю лучшим парфюмом в мире. Каждая книга была предвкушением чуда. Когда же чтение открылось мне по-настоящему, я стала жадно впитывать страницу за страницей, открывая для себя новые миры.
Книги — мои наставники
Это увлечение предопределило мою судьбу: вывело на учительскую стезю — учитель литературы, а затем на журналистскую — журналист и редактор. Слово стало моим инструментом, моим дыханием и способом понимать людей.
Когда я работала в школе, мой мир не ограничивался рамками строгой классической программы. Помимо Толстого, Пушкина и Чехова, я жадно вчитывалась в современную прозу, ища в ней созвучие собственным мыслям. Моими спутниками стали мудрая, житейская проза Виктории Токаревой, сочные и колоритные миры Дины Рубиной, глубокий психологизм Людмилы Улицкой. Вместе с ними в мою жизнь вошли ироничные, щемящие монологи Евгения Гришковца и парадоксальная, будоражащая философия Виктора Пелевина. Эта литература помогала мне оставаться на гребне волны, понимать меняющееся время и видеть человека во всей его сложности.
Если художественная литература учила меня чувствовать, то книги Джона Кехо и Германа Гессе стали проводниками вглубь человеческой души. Через Гессе я прикасалась к философии духовного поиска, а Кехо с его «Подсознание может всё» дал практические инструменты для управления собственной судьбой.
Жизнь требовала крутого поворота, движения вперед. И в этот переломный момент книги снова сыграли свою пророческую роль. К созданию собственного бизнеса меня подтолкнула легендарная книга Наполеона Хилла «Думай и богатей». Именно она перевернула мое сознание, заставив поверить, что рамки нашей жизни существуют только в нашей голове.
Вслед за Хиллом мои полки пополнились трудами тех, кто учил мыслить масштабно и действовать смело. Философия Робина Шармы и мудрые притчи Джорджа Клейсона открыли для меня законы успеха. Моими учителями стали Бодо Шефер и Роберт Кийосаки, научившие финансовой грамотности и смелости выходить за рамки привычных шаблонов. А удивительная книга Майкла Роуча «Алмазный огранщик» окончательно соединила в моем сознании духовные принципы и земной, материальный успех.
Эти авторы помогли мне понять, что истинная зрелость — это баланс между чистотой души и умением твердо стоять на ногах.
Книги в жизни детей и внуков
Эту любовь к смыслам и вечному поиску я передала детям. Сын практически не расстается с книгой: она с ним и в редкие свободные минуты, и в долгом ожидании.
Дочь превратила чтение в прекрасный ритуал своих странствий. Она любит читать во время путешествий. Кроме того, дочь пошла дальше и сама написала книгу «Проникнись жизнью», где изложила свои размышления о психологии и тонких моментах бытия.
Одним из самых пронзительных воспоминаний остается наше общее семейное чтение притчи Ричарда Баха «Чайка по имени Джонатан Ливингстон». В те вечера мы вместе коснулись истины: мир не заканчивается порогом дома или повседневным бытом. Жизнь — это бесконечный полет за пределы обыденности.
Книги научили нас, Чаек, видеть бескрайнее небо там, где другие замечают лишь землю под ногами. Я бесконечно благодарна судьбе за то, что книга наполнила светом мою жизнь и жизнь моих детей.
Особым, сакральным созвучием в нашей семье отзывается поэтическое слово моего мужа. Он тоже бесконечно любит книги, но его глубокие отношения с литературой воплотились в собственном творчестве. С самой юности он пишет замечательные, пронзительные стихи, в которых живет его мудрая и чуткая душа. Итогом этого многолетнего пути стала изданная им книга стихотворений с очень точным и трепетным названием — «Евангелие любви». Его поэзия — еще одно наше семейное подтверждение того, что слово способно исцелять и созидать миры.
С внуками история сложилась иначе. Мы вместе выбирали глубокие, содержательные книги: от добрых сказок до историй о взрослении Вити Малеева. Я пыталась передать им этот ключ к иным мирам, но для них книга не стала святыней. У их поколения свой ритм, свои способы касаться истины.
Каждое поколение находит свои смыслы: кто-то ищет их в шелесте страниц, а кто-то — в пульсации самого времени. Главное — не потерять саму жажду познания. Я принимаю то, что у моих внуков будут свои, отличные от моих, «путеводители» по этой жизни.
Горизонты осознания
Книга прошла со мной путь от детского любопытства до профессиональной зрелости и создания бизнеса.
Сегодня я с легкостью открываю электронные страницы, нахожу новых авторов, но неизменно возвращаюсь к Чехову — за его честностью и чистотой.
Благодаря Хиллу, Шеферу, Кийосаки, Клейсону и Роучу я поняла, что законы успеха и законы человечности не противоречат друг другу. Шарма, Кехо и Гессе доказали мне, что внутренний мир человека безграничен, а Рубина, Токарева и Пелевин научили видеть красоту и иронию в каждом дне.
Горизонты мышления раздвигаются каждый раз, когда в руках оказывается правильная книга. Те семена, что мы заложили вместе с детьми, читая о Джонатане Ливингстоне, обязательно дадут плоды.
Ведь однажды узнав, что жизнь — это не только быт, но полет мысли и собственный «фильм», человек уже никогда не сможет довольствоваться малым.
Глава 13. О чем шепчут детские игрушки
Игрушки — это точнейший отпечаток времени. Через них, как через волшебное стекло, можно увидеть, как менялся мир вокруг нас, как на смену соломенным куклам приходили роботы, но главное оставалось неизменным — детская способность верить в чудо.
От соломы к космическому буму и первому «наследству»
Моя старшая сестра Людмилка вспоминает, что в её детстве, выпавшем на пятидесятые, игрушек почти не было — у неё была лишь простая кукла, набитая соломой.
Одно из самых ярких её детских воспоминаний связано с поездкой в Рубцовск. Родители поехали в гости, по её мнению, вроде бы к брату отца, о котором в семье почему-то никогда особо не говорил. Когда тётя пошла к кому-то поливать цветы, она взяла Людмилку с собой. Едва сестрёнка зашла в тот дом, её душа буквально замерла от восторга: там было невероятное множество самых разных, невиданных игрушек!
Пока поливались цветы, моя сестрёнка самозабвенно играла с этим чужим богатством.
Моё детство пришлось на шестидесятые. Юрий Гагарин открыл космос, и это мгновенно отразилось на детских комнатах. В производство массово вошли новые материалы — целлулоид, полиэтилен, резина, а игрушки стали более легкими, яркими.
Я помню у меня были небольшие пластмассовые куколки. И когда родители подарили мне целлулоидную мягкую куклу. Это было просто абсолютное счастье!
Ещё я любила собирать разноцветные стёклышки в коробочку, раскладывать из них мозаику или прятать в земле заветные «секретики».
Также мне нравилось собирать фантики. В то время красивый фантик от конфеты был настоящим дефицитом. Я с огромным трудом, по крупицам копила свою скромную коллекцию.
Однажды мама сделала мне фантастический подарок: она достала большой мешочек и высыпала оттуда целую гору фантиков!
Оказалось, это были сокровища, которые когда-то бережно собирала моя старшая сестра. Это было настоящее наследство от Людмилки.
Я до сих пор, спустя столько лет, отчетливо ощущаю тот детский, захлебывающийся восторг.
Дефицит и «Лястя»
Детство моих детей в восьмидесятые годы стало более динамичным и слегка дефицитным. Появились первые электронные игры.
У моих детей были главные любимцы того времени — легендарный кубик Рубика, который тогда крутили все, от первоклассников до профессоров, и карманная электронная игра «Ну, погоди!», где волк сосредоточенно ловит яйца.
Были у наших детей и свои символы эпохи — пластмассовые конструкторы, луноходы на батарейках, настольный хоккей.
Помню, я привезла для дочки огромную куклу с мягким телом и шикарными волосами, которые никогда не путались. Она была ростом с моего тогда еще совсем маленького сына.
Дочка с ней играла не часто, зато сын практически не расставался с огромной гостьей. Он брал куклу за руку, водил за собой и называл её «Лястя» (никак не мог выговорить «Настя»). Эта Лястя стала его самой любимой подружкой. Чуть позже у сына появился и Тамагочи.
Дочка очень любила своего плюшевого огромного мишку и первый велосипед, который мы подарили, когда ей было года четыре.
Все эти игрушки мы доставали с трудом: время было непростое, нам с мужем даже сапоги было трудно купить, банально не хватало зарплаты, но для детей так хотелось создать сказку.
Эпоха LEGO и цифровой прорыв
У старших внуков в 2000-е годы были уже совсем другие символы эпохи. На смену советским игрушкам пришли знаменитые конструкторы LEGO и куклы Barbie, которые наконец-то стали доступны всем.
Мальчишки вовсю менялись покемонами и трансформерами, играли в приставки Dendy.
Тогда же в жизнь детей плотно вошли компьютеры и смартфоны, став главными игрушками века.
Мой внук Вадик очень любил играть в компьютерные игры. Кто бы мог подумать тогда, что это детское увлечение определит его будущее?
Сейчас он уже закончил колледж и стал профессиональным менеджером по организации игр. Он сам участвует в крупных турнирах и часто побеждает в них.
У внучки Софи сначала в приоритете были куклы и пупсики, потом — мягкие игрушки.
Игры на телефоне её совершенно не интересовали — вся её жизнь подчинена движению. Баскетбол. Танцы.
В танцах добилась таких успехов, что сейчас даже сама ведёт танцевальную секцию.
Пасынок моего сына, Костя, тоже растет ребенком своего времени — он глубоко погружен в игры на смартфоне. Но когда он отрывается от экрана, его любимыми игрушками остаются интерактивные роботы и пластмассовые динозавры.
Сёма и строительная техника
Самого младшего нашего внука, Сёму, все балуют. У него целая гора игрушек. Чуть ли не каждый день появляется новая.
И в его детской комнате живут современные символы эпохи: интеллектуальные игрушки, тактильные антистресс-игрушки и интерактивные роботы, управляемые прямо со смартфона.
Помимо развлечений, родители покупают Сёме очень много серьезных развивающих игр — делают всё, чтобы он рано научился хорошо читать, считать и логически мыслить. У него такде много хороших книг.
Мне очень нравится наблюдать, как в нём проявляется настоящий мужской характер. Когда Сёма приезжает к нам в гости, его любимая игрушка — это большой магнитный робот Сократ. Он может целый день сосредоточенно разбирать и собирать его обратно.
Сёма вообще очень любит всё ремонтировать. У него скопилось много строительной и пожарной техники, и его главное удовольствие — постоянно что-то раскручивать и закручивать своими маленькими пальчиками.
Родительская любовь
Разглядывая этот забавный парад игрушек — от скромной соломенной куколки моей сестры и моего заветного мешочка с фантиками до умных развивающих игр и смартфонов моих младших внуков, — я вижу, как стремительно летит время.
Каждое поколение берет в руки то, что предлагает ему его век. Но удивительно наблюдать, как игрушки меняются, но детское счастье, жажда познания мира и родительская любовь, готовая отдать последнее ради детской улыбки, остаются прежними.
Глава 14. Русло праздников: От березового туеска до океанской пены
Культура празднования дней рождения в нашей стране прошла огромный путь — от тихих домашних посиделок до шумных ресторанов, загородных дач и ярких игровых комнат. Но в моем детстве и юности всё было совсем иначе.
Ромашки для мамы и затерянная дата отца
В пятидесятые и шестидесятые годы в простых семьях не было принято дарить пышные букеты. Мой отец, кажется, никогда не дарил маме подарков, а уж тем более цветов. Да мама и не искала роскоши — она искренне, всей душой любила самые простые, родные дикорастущие цветы: скромные ромашки и душистую таволгу, которая так сладко пахнет медом по берегам рек и на лугах.
В послевоенные годы и вплоть до конца 1960-х промышленного выращивания цветов «на срезку» для продажи в СССР почти не существовало. Розы или гвоздики были редким, дорогим дефицитом, доступным в основном в крупных городах по большим праздникам. В провинции и рабочих поселках мужчины дарили женщинам цветы только если могли сорвать их в саду или на лугу. Сама культура дарения «мужских» подарков женам в рабочих семьях только зарождалась -семейный бюджет тратился строго на практические нужды.
Настоящие, согретые теплом подарки мама получала от нас, детей. Мы мастерили их сами или покупали на свои скромные сбережения. Я до сих пор помню, как трепетно мама дорожила моими подарками: берестяным березовым туеском и крошечным глиняным набором чашечек для варенья. В этих простых вещах было сокрыто то, что не купишь ни за какие деньги, — детская любовь.
А вот папа в этом отношении был совсем обделен судьбой. Он даже не знал точной даты своего рождения, поэтому его день рождения в нашей семье, к огромному сожалению, вообще никогда не отмечался.
Для поколения, родившегося до революции или в бурные 1920-е годы (особенно в деревнях), отсутствие точной даты рождения было частым явлением. Церковные метрические книги терялись в пожарах Гражданской войны, загсы только открывались, а документы людям часто выписывали «на глаз» или со слов родителей при выдаче первых паспортов в 1930-е. Многие знали лишь время года («когда копали картошку» или «в первые заморозки»), поэтому празднование личных дней рождения у старшего поколения порой просто отсутствовало как традиция.
Детские слезы за праздничной дверью
Дней рождения своей сестренки я в детстве почему-то не запомнила, а вот мои собственные праздники оставили в душе глубокий, немного печальный след. Мои дни рождения парадоксальным образом отмечались… взрослыми.
Мне, конечно, дарили подарки — заветную куклу или отрез материала на новое платье, поздравляли, кормили чем-то очень вкусным. А потом наступал момент, от которого всегда хотелось плакать: меня отправляли в спальню. Из-за закрытой двери доносились веселые голоса, взрослые шумели и праздновали, а я сидела одна в тишине, и мне было невыразимо грустно. Иногда я уходила на улицу — играть с друзьями, спасаясь от этого одиночества.
В 1950–1960-е годы детские дни рождения как «изолированный» детский праздник (с аниматорами, детским столом и играми) практически не существовали. Квартиры были маленькими, жили тесно, поэтому день рождения ребенка часто становился лишь поводом для сбора всей большой родни и соседей. Взрослые помогали накрыть стол, а потом дети, получив свою порцию угощения, действительно отправлялись играть во двор или в другую комнату, уступая место взрослому застолью с песнями под баян или магнитофон.
Первый взрослый праздник и пророчество
Настоящая свобода и мой первый «взрослый» личный праздник случились, когда мне исполнилось 16 лет. Мама устроила для меня невероятный сюрприз: приготовила много разных вкусностей, красиво накрыла стол и… они с отцом просто ушли куда-то из дома на весь день. Мы с моими друзьями веселились, смеялись и праздновали до самого вечера. Это было потрясающее чувство доверия и взрослости.
Но самый запоминающийся, судьбоносный подарок ждал меня на 17-летие. Мой будущий муж преподнес мне роскошный по тем временам презент — красивые настольные часы и настенное панно. Для молодого парня это стоило огромных, неподъемных денег. Я тогда искренне удивилась и спросила его:
— Почему ты так сильно потратился?
А он посмотрел на меня с улыбкой и уверенно ответил:
— Я же знаю, что ты будешь моей женой. А раз так — значит, всё это все равно будет моим, в нашем общем доме!
В этой юношеской уверенности была такая трогательная, настоящая мужская забота. Он ведь оказался прав — эти вещи действительно стали частью нашей долгой совместной истории.
Калейдоскоп подарков: От носочков до Фольксвагена
Жизнь шла, русло судьбы становилось шире, богаче, и дней рождения в нем было не счесть. И каждый период приносил свои, особенные подарки.
Мне всегда безумно нравилось, когда мне дарили букеты роз — в этом виделось какое-то особое признание женской красоты. Муж баловал меня: однажды подарил по-настоящему шикарный, современный подарок — мой первый планшет от фирмы Apple. А бывало, дарил и куда более масштабные вещи, например, — автомобиль «Фольксваген»!
Сын со снохой однажды тоже преподнесли невероятно щедрый подарок — во всю стену шкаф-купе, который навел уют в доме. Дочь с зятем дарили ценные для меня подарки — билеты в театр. Театр — это мощная радость для моей души.
А в минуты отдыха я с благодарностью качаюсь в подаренном мне кресле-качалке. Были и удивительно теплые подарки от коллег по работе — уютные вязаные носочки-тапочки, согревающие в холода.
Но самыми ценными, заставляющими сжиматься сердце, всегда оставались подарки от маленьких детей и внуков — их первые, еще несмелые рисунки и самодельные открытки с трогательными надписями.
Счастье в океанской пене
Круг жизни замкнулся, и теперь уже мы с мужем стали дарить большие праздники своим детям. Самым ярким и запоминающимся подарком для нашей дочери на её день рождения стало путешествие в далекий, экзотический Таиланд, которое мы ей организовали.
В самый день своего рождения она купалась в теплых волнах океана прямо во время шумной, веселой пенной вечеринки на теплоходе. Глядя на её счастье, я думала о том, как круто изменился мир: от моих детских слез в тихой спальне до этого грандиозного праздника на другом конце планеты, посреди бескрайнего океана.
Моё осознание
Праздники меняют свои формы, но их суть остается неизменной. Берестяной туесок, подаренный маме, и путевка в Таиланд для дочери сотканы из одного и того же материала — из желания сделать счастливым любимого человека.
Глава 15. Друзья нашего дома
Тогда у людей не было телефонов. Надо было обладать властью или большими связями, чтобы тебе поставили стационарный. Поэтому никто никому не звонил перед приходом — и не потому что «не принято», а потому не было такой возможности. И стучали в дверь — тоже не всегда. Чаще просто дёргали ручку и заходили.
Соседи — первые друзья
Это было время, когда вся улица Калинина, жила одной жизнью. Мы знали, у кого какой характер, кто печёт самые вкусные пирожки, чей отец вернулся с ночной смены и спит до обеда, у кого сегодня праздник, а у кого — горе.
Двери были открыты не потому что так удобно, а потому что по-другому и не мыслили. Это была жизнь — общая, щедрая и безоглядная.
Потом, когда дома на нашей улице снесли, многие семьи с улицы Калинина получили квартиры в новостройках 10-го квартала. Мы оказались в одной пятиэтажке, и удивительно: в нашем подъезде поселилось несколько знакомых семей. Так что мы не расстались, а просто переместились вместе в дом с центральным отоплением, но с тем же правилом: дверь не закрывай, могут зайти. И соседи заходили.
На лестничных площадках тогда кипела совсем другая жизнь. Дети всего подъезда устраивали настоящие концерты прямо на лестнице. Пели, читали стихи, разыгрывали сценки, и взрослые выходили из квартир, садились прямо на ступеньки и смотрели на нас, хлопали. А вот бегать и шуметь не разрешали.
Подруга — как членн семьи
Самыми главными гостями нашей семьи, конечно, оставались не соседи по улице или подъезду, а те, кто приходил к нашим родителям.
Взрослая дружба в те годы была особенной. Она начиналась среди на работе, во дворе, в очередях — и длилась десятилетиями.
У мамы была самая близкая подруга, моя крестная. Я всегда звала её Лёлькой, хотя имя её — Надя. У Лёльки была дочка Таня — моя ровесница, с которой мы играли, секретничали, ссорились и мирились.
Мы часто бывали у них, и они у нас. Мне до сих пор снится их огромная квартира около железной дороги, а во дворе — сеновал. Помню, как Лёлька ставила на стол большую тарелку с печеньем и рассказывала маме новости, перебирая ложку в чашке.
Однажды Лёлька исчезла.Она убежала из дома. Вместе с детьми. Говорили, муж её бил сильно, часто, и она терпела, терпела, а потом собрала ребятишек и просто уехала — больше её никто не видел. И никто не знал, куда. Её муж хоть и был полицейским — не нашёл.
Мама о ней больше не говорила. И я не спрашивала. Но помню, как долго я ждала, что Таня снова постучит в дверь.
Прошли годы. Мы уже жили в новой пятиэтажке, и однажды в дверь позвонили. Я открыла — на пороге стояла Таня. Повзрослевшая, но всё та же — дочка Лёльки. Она смогла разыскать наш новый дом. И сказала главное: они обосновались в Воронеже, у Лёльки всё хорошо.
Мама плакала от радости. Это было как возвращение из небытия. Столько лет неизвестности — и вот живая ниточка, которая снова соединила их.
Мама не могла нарадоваться, переспрашивала, уточняла, гладила Таню по плечу, будто пыталась убедиться, что это не сон. Я смотрела на них и понимала: даже если человек исчез — он может вернуться. И это очень важно.
Быть самим собой
У папы тоже был друг. Самый частый, самый запомнившийся. Ванечка Горбатый — так отец его называл. Он был маленьким и горбатым, и в детстве я немного его побаивалась, хотя папа принимал его как брата.
Я не любила, когда он приходил. Но сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: Ванечка был папиной отдушиной. С ним папа мог быть самим собой.
Череда подруг
Были у мамы ещё подруги, всех не назову. У каждой — разные судьбы. Вспоминается тётя Феня, у которой было много накомодных слоников. Мама о ней говорила так тепло, словно она была ей сестрой. У них с дядей Федей росла белокурая красавица-дочка. р
Родители не разрешили ей выйти замуж за любимого. Это её и сгубило.
А потом, уже в маминой старости, рядом была тётя Шура — Шурочка, как нежно звала её мама. Они подолгу сидели вдвоём, вспоминали, о чём-то смеялись, пили чай. Перед самой смертью мама часто спрашивала: «А Шурочка как? У неё всё хорошо?» Ей было важно знать, что подруга жива. Когда мама ушла, она так и не узнала, что Шурочка ушла вперед.
У нас не было телефонов — нельзя было позвонить и услышать голос. Люди уходили, и мы узнавали об этом через третьи руки или не узнавали вовсе.
Нити дружбы
И так было со многими. Папины друзья — куда они все делись? Мамины подруги — как они прожили свои последние годы? Я не знаю. Эти люди были частью моей жизни. Они пили чай за нашим столом. Они гладили меня по голове. Они были живыми, настоящими. А потом время разорвало все нити, как старую ткань.
И сегодня, перелистывая память, я вижу эти лица. Лёльку, которая так и осталась для меня самым жизнерадостным человеком. Таню, которая однажды исчезла, а потом вернулась — и принесла добрую весточку. Ванечку Горбатого, с его нелёгкой судьбой. Тётю Феню и тётю Шуру — тех, кто сидел на кухне, пил чай и слушал моих родителей. Они создавали ту самую ткань, из которой соткана настоящая непростая жизнь.
